Революция и гражданская война глазами очевидцев. Мемуарные хроники событий. Часть III

Революция и гражданская война глазами очевидцев.  Мемуарные хроники событий. Часть III

Революция и гражданская война глазами очевидцев. Мемуарные хроники событий. Часть III

Период правления большевиков по воспоминанием З. П. Гиппиус

 

  "И увидел я вдали смертное ложе. И что умирают победители, как побежденные, а побежденные, как победители.

   "И что идет снег и земля пуста.

   "Тогда я сказал: Боже, отведи это. Боже, задержи.

   "И победа побледнела в душе моей. Потому что побледнела душа. Потому что где умирают, там не сражаются. Не побеждают, не бегут.

   "Но остаются недвижимыми костями, и на них идет снег".

                                                                                                Отрывок из  "Опавших листьев" В. В. Розанова

 

«А знаете, что такое "китайское мясо?" Это вот что такое: трупы расстрелянных, как известно, "Чрезвычайка" отдает зверям Зоологического Сада. И у нас, и в Москве. Расстреливают же китайцы. И у нас, и в Москве. Но при убивании, как и при отправке трупов зверям, китайцы мародерничают.

   Не все трупы отдают, а какой помоложе - утаивают и продают под видом телятины. У нас  и в Москве. У нас на Сенном рынке. Доктор N (имя знаю) купил "с косточкой", узнал человечью. Понес в Ч.К. Ему там очень внушительно посоветовали не протестовать, чтобы самому не попасть на Сенную. (Все это у меня из первоисточников)».

                                                                                                                                   З. П. Гиппиус


 Третья, и заключительная, часть мемуарных хроник о революции и гражданской войне посвящена ситуации в Санкт-Петербурге после победы большевиков. К сожалению, до момента моего прочтения дневников З. П. Гиппиус, представление об этом времени у меня было весьма смутное. Многие описывают голод, идет речь о массовых расстрелах и общей анархии. Но КАК именно это воспринималось изнутри и какие именно стадии проходило, - по данным мемуарам видно наиболее четко.

Как мы уже помним по воспоминаниям В. Д. Набокова, Временное Правительство полностью не контролировало ситуацию в стране, на фоне отсутствия действий органов правопорядка (напомню цитату из Части 1, очень четко и метко характеризующую ситуацию «Государственная Дума «занимает сторону восставших как вагон трамвая ее занимает, когда поставлен поперек рельс»). Условные «либералы» во главе с Керенским только вовремя подсуетились при начале массовых выступлений, но реальной связи с народом они не имели, они фактически жили собственными иллюзиями, не смогли (или не захотели в виду ряда заблуждений) вовремя заручиться необходимой для удержания власти военной силой.

content__._.__________._.________________._._______________________________.______-___________1900_1909_____

В июле 1917 года Гиппиус находится в Пятигорске. Она описывает ситуацию так:

«Положение тяжелое. Знаем это из кучи газет, из петербургских писем, из атмосферного ощущения. Вот главное: "коалиционное" министерство, совершенно так же, как и первое, власти не имеет.  Везде разруха, развал, распущенность. "Большевизм" пришелся по нраву нашей темной, невежественной, развращенной рабством и войной, массе. Началась "вольница", дезертирство. Начались разные "республики" Кронштадт, Царицын, Новороссийск, Кирсанов и т.д. В Петербурге "налеты" и "захваты", на фронте разложение, неповиновение и бунты. Керенский неутомимо разъезжает по фронту и подправляет дела то там, то здесь, но ведь это же невозможно! Ведь он должен создать систему, ведь его не хватит, и никого одного не может хватить.

В тылу забастовки, тупые и грабительские, преступные в данный момент. Украина и Финляндия самовольно грозят отложиться. Совет Раб. и С. Депут., даже общий съезд советов почти так же бессильны, как Пр-во, ибо силою вещей поправели и отмежевываются от "большевиков".

Одним из лозунгов большевиков было требование к переводу войны в оборонительную, а затем полное прекращение военных действий. «Вожаки большевизма, конечно, понимают, сами-то, грубый абсурд положения, что при войне оборонительной не должно никогда, нигде, ни при каких обстоятельствах, быть наступления, даже с намерениями возвратить свои же земли (как у нас). Вожаки великолепно это понимают, но они пользуются круглым ничегонепониманием тех, которых намерены привести в бунтовское состояние. Вернее из пассивно-бунтовского состояния перевести в активно-бунтовское. Какие же у них, собственно, цели, для чего должна послужить им эта акция с полной отчетливостью я не вижу. Не знаю, как они сами это определяют. Даже не ясно, в чьих интересах действуют. Наиболее ясен тут интерес германский, конечно».

И вот еще один весьма важный момент: «Главные вожаки большевизма к России никакого отношения не имеют и о ней меньше всего заботятся. Они ее не знают, откуда? В громадном большинстве не русские, а русские - давние эмигранты. Но они нащупывают инстинкты, чтобы их использовать в интересах... право не знаю точно, своих или германских, только не в интересах русского народа. Это наверно».

Далее Гиппиус описывает ситуацию в городе во время и после большевистского переворота. Насколько можно понять из ее дневниковых записей, гражданское население, не вовлеченное в общий процесс политического противостояния, не было готово к последующим событиям.

25 октября Гиппиус пишет: «Город в руках большевиков». Начинаются проблемы с электричеством. Керенский выехал на фронт.  «Очень красивенький пейзаж. Между революцией и тем, что сейчас происходит, такая же разница, как между мартом и октябрем, между сияющим тогдашним небом весны и сегодняшними грязными, темно серыми, склизкими тучами. Данный, значит, час таков: все бронштейны в беспечальном и самоуверенном торжестве. Остатки "Пр-ва" сидят в Зимнем Дворце. Карташев недавно телефонировал домой в общеуспокоительных тонах, но прибавил, что "сидеть будет долго". Послы заявили, что большевистского правительства они не признают: это победителей не смутило. Они уже успели оповестить фронт о своем торжестве, о "немедленном мире", и уже началось там немедленно! поголовное бегство.

Позднее. Опровергается весть о взятии б-ми Зимнего Дворца. Сраженье длится. С балкона видны сверкающие на небе вспышки, как частые молнии. Слышны глухие удары. Кажется, стреляют и из Дворца, по Неве и по Авроре. Не сдаются. Но они почти голые: там лишь юнкера, ударный батальон и женский батальон. Больше никого».

26 октября Смольный был взят. Все 17 министров помещены в Петропавловскую крепость.

С самых первых моментов своего правления большевики показывают практически все свои негативные стороны: это во-первых тотальное и крайне жестокое подавление любого сопротивления, второе – опора на самых низких, бездумных и равнодушных представителей народа. Они перенимают и поддерживают анархические настроения в войсках на пике голода и утомления войной. Все несогласные просто уничтожаются без тени сочувствия. Захватываются все средства массовой информации, отключаются телефоны.

272973_original

 

Гиппиус пишет:

«Целый день народ, не могла писать раньше. То же захватное положение. Газеты социалистические, но антибольшевистские, вышли под цензурой, кроме "Новой Жизни", остальные запрещены. В "Известиях" (Совета) изгнана редакция, посажен туда больш. Зиновьев. "Гол. Солдата" запрещен. Вся "демократия", все отгородившиеся от б-ков и ушедшие с пресловутого съезда организации, собрались в Гос. Ду­ме. Дума объявила, что не разойдется (пока не придут разгонять, конечно!) и выпустила N "Солдатского Голоса"  очень резко против захватчиков. Номер раскидывался с думского балкона».

Подробности о взятии Зимнего дворца:

«Когда же хлынули "революционные" (тьфу, тьфу!) войска, Кексгольмский полк и еще какие-то,  они прямо принялись за грабеж и разрушение, ломали, били кладовые, вытаскивали серебро; чего не могли унести то уничтожали: давили дорогой фарфор, резали ковры, изрезали и проткнули портрет Серова, наконец, добрались до винного погреба...

 

Нет, слишком стыдно писать... Но надо все знать: женский батальон, израненный затащили в Павловские казармы и там поголовно изнасиловали... «Министров-социалистов" сегодня выпустили. И они... вышли, оставив своих коалиционистов-кадет в бастионе.

63Jf6tBg7dRT_314720_XL

Записи за 29 октября: «Узел туже, туже... Около 6 часов прекратились телефоны, станция все время переходила то к юнкерам, то к большевикам, и, наконец, все спуталось. На улицах толпы, стрельба. Павловское Юнк. Уч. расстреляно, Владимирское горит; слышно, что юнкера с этим глупым полковником Полковниковым заседали в Инж. Замке. О войсках Керенского слухов много, сообщений не добыть. Из дому выходить больше нельзя. Сегодня в нашей квартире (в столовой) дежурит домовой комитет, в 3 часа будет другая смена». «Газеты все задушены, даже "Рабочая"; только украдкой вылезает "Дело" Чернова (ах, как он жаждет, подпольно, соглашательства с большевиками!), да красуется, помимо "Правды", эта тля  - "Новая Жизнь"

За 30 октября: «ВОЙСКА КЕРЕНСКОГО НЕ ПРИШЛИ (и не придут, это уж ясно). Не то , говорят, в них раскол, не то их мало. Похоже, что и то, и другое. Здесь усиливаются "соглашательные" голоса, особенно из "Новой Жизни". Она уж готова на правительство с большевиками "левых дем. партий". (Т.е. мы с ними). Телефон не действует, занят красной гвардией. Зверства "большевистской" черни над юнкерами  несказанны.  Заключенные министры, в Петропавловке, отданы "на милость" (?) "победителей". Ушедшая, было, "Аврора" вернулась назад вместе с другими крейсерами. Вся эта храбрая и грозная (для нас, не для немцев!) флотилия стоит на Неве».

«О Москве: там 2000 убитых? Большевики стреляли из тяжелых орудий прямо по улицам. Объявлено было "перемирие", превратившееся в бушевание черни, пьяной, ибо она тут же громила винные погреба».

00008e11_big

«Сегодня большевики, разведя все мосты, просунули на буксире (!) свои броненосцы по Неве к Смольному. Совершенно еще не встречавшееся безумие».

За 1 ноября: по городу открыто ходят весьма известные германские шпионы. В Смольном они называются: "представители германской и австрийской демократии". Избиение офицеров и юнкеров тоже входило в задачу Бронштейна? Кажется, с моста Мойки сброшено пока только 11, трупы вылавливаются. Убит и князь Туманов, нашли под мостом. За 5 ноября: Навезли туда мяса, хлеба, колбас и расточают, не считая. Для этого они специально здесь ограбили все интенданство, провиант, заготовленный для фронта. Конечно, и вином это мясо поливается. Видя такой рай большевистский, такое "угощение", эти изголодавшиеся дети-звери тотчас становятся "колбасными" большевиками. Это очень страшно, ибо уж очень явственен дьявол.

Июнь 1919:  Вчера (28-го июня) дежурила у ворот. Ведь у нас со времени весенней большевистской паники установлено бессменное дежурство на тротуаре, день и ночь. Дежурят все, без изъятья, жильцы дома по очереди, по три часа каждый. Для чего это нужно сидеть на пустынной, всегда светлой улице не знает никто. Но сидят. Где барышня на доске, где дитя, где старик. Под одними воротами раз видела дежурящую интеллигентного обличия старуху; такую старуху, что ей вынесли на тротуар драное кресло из квартиры. Сидит покорно, защищает, бедная, свой "революционный" дом и "красный Петроград" от "белых негодяев"... которые даже не наступают.

Вчера, во время моих трех часов "защиты" улица являла вид самый необыкновенный. Шныряли, грохоча и дребезжа, расшатанные, вонючие большевистские автомобили. Маршировали какие-то ободранцы с винтовками. Словом царило непривычное оживление.

Усиливается голод: рынки опять разогнали и запечатали. Из казны дается на день 1/8 хлеба. Муку ржаную обещали нам принести тайком  200 р. фунт.

Далее, со слов Гиппиус, в городе начинается форменный ад: продается и покупается все, что есть в доме. Идет в ход даже обивка кресел. Формально, торговать запрещено. Реально же, кругом идет спекуляция всего всем. Цены на продовольствие растут. Из еды остается одна только вобла. Начинаются вспышки различных инфекций: дизентерии, пищевых инфекций. Создаются домовые комитеты, происходят обыски. Оцепляется целый район, в котором обыскивают каждую квартиру на предмет наличия оружия, продуктов. Запрещенной литературы. Гиппиус пишет:

«Если ночью горит электричество - значит в этом районе обыски. У нас уже было два. Оцепляют дом и ходят целую ночь, толпясь, по квартирам. В первый раз обыском заведывал какой-то "товарищ Савин", подслеповатый, одетый, как рабочий. Сопровождающий обыск друг (ужасно он похож, без воротничка, на большую, худую, печальную птицу) - шепнул "товарищу", что тут, мол, писатели, какое у них оружие!».

Савин слегка ковырнул мои бумаги и спросил: участвую ли я теперь в периодических изданиях? На мой отрицательный ответ ничего, однако, не сказал. Куча баб в платках (новые сыщицы-коммунистки) интересовались больше содержимым моих шкафов. Шептались. В то время мы только что начинали продажу, и бабы явно были недовольны, что шкаф не пуст. Однако, обошлось. Наш друг ходил по пятам каждой бабы.

На втором обыске женщин не было. Зато дети. Мальчик лет 9 на вид, шустрый и любопытный, усердно рылся в комодах и в письменном столе Дм. Серг. Но в комодах с особенным вкусом. Этот наверно "коммунист". При каком еще строе, кроме коммунистического, удалось бы юному государственному деятелю полазить по чужим ящикам! А тут открывай любой. "Ведь, подумайте, ведь они детей развращают! Детей! Ведь я на этого мальчика без стыда и жалости смотреть не мог!" - вопил бедный И. И. в негодовании на другой день».

Косит дизентерия. Направо и налево. Нет дома, где нет больных. В нашем доме уже двое умерло.  Холера только в развитии. 16 июля. Утром из окна: едет воз гробов. Белые, новые, блестят на солнце. Воз обвязан веревками. В гробах - покойники, кому удалось похорониться. Это не всякому удается. Запаха я не слышала, хотя окно было отворено. А на Загородном - пишет "Правда" сильно пахнут, когда едут. Няня моя, чтобы получить парусиновые туфли за 117р. (ей удалось добыть ордер казенный!) стояла в очереди сегодня, вчера и третьего дня с 7 час. утра до 5.  Десять часов подряд. Ничего не получила.

Про Горького: «Квартира Горького имеет вид музея - или лавки старьевщика, пожалуй: ведь горька участь Горького тут, мало он понимает в "предметах искусства", несмотря на всю охоту смертную. Часами сидит, перетирает эмали, любуется приобретенным... и верно думает бедняжка, что это страшно "культурно!" В последнее время стал скупать и порнографические альбомы. Но и в них ничего не понимает. Мне говорил один антиквар-библиотекарь, с невинной досадой: "заплатил Горький за один альбом такой 10 тысяч, а он и пяти не стоит!" Кроме альбомов и эмалей, Зиновий Гржебин поставляет Горькому и царские сторублевки. И. И. случайно натолкнулся на Гржебина в передней Горького с целым узлом таких сторублевок, завязанных в платок. Но присосавшись к Горькому, Зиновий делает попутно и свои главные дела: какие-то громадные, темные обороты с финляндской бумагой, с финляндской валютой, и даже с какими-то "масленками"; Бог уж их знает, что это за "масленки". Должно быть вкусные дела, ибо он живет в нашем доме в громадной квартире бывшего домовладельца, покупает сразу пуд телятины (50 тысяч), имеет свою пролетку и лошадь (даже не знаю, сколько, тысячи 3 в день?).  К писателям Гржебин относится теперь по-меценатски. У него есть как бы свое (полулегальное, под крылом Горького) издательство. Он скупает всех писателей с именами, скупает "впрок", ведь теперь нельзя издавать. На случай переворота вся русская литература в его руках, по договорам, на многие лета, и как выгодно приобретенная! Буквально, буквально за несколько кусков хлеба! Ни один издатель при мне и со мной так бесстыдно не торговался, как Гржебин. А уж кажется, перевидали издателей мы на своем веку. Стыдно сказать, за сколько он покупал меня и Мережковского. Стыдно не нам, конечно. Люди с петлей на шее уже таких вещей не стыдятся».

Гиппиус пишет, что в Москве большевизму оказывалось серьезное сопротивление:

«Я кончу, видно, свою запись в аду. Впрочем - ад был в Москве, у нас еще предадье, т.е. не лупят нас из тяжелых орудий и не душат в домах. Московские зверства не преувеличены – преуменьшены».

image-rkg970-russia-biography

Далее в записях Гиппиус есть перерыв, продолжает она свои записи в 1919 году. Об этом времени она пишет, что ситуация еще ухудшилась, нет никакой практически еды, нет дров. Она описывает быт дома инвалидов, который находится напротив ее дома:

«После 11 ч. вечера, когда уже запрещено ходить по улицам (т.е. после 8, - ведь у нас "революционное" время, часы на 3 часа вперед!) музыка не кончается, но валявшиеся на подоконниках сходят на подъезд, усаживаются. Вокруг толпятся так называемые "барышни", в белых туфлях, - "Катьки мои толстоморденькие", о которых А. Блок написал:

"С юнкерьем гулять ходила,

С солдатьем гулять пошла".

Визги. Хохотки.

Инвалиды (и почему они - инвалиды? все они целы, никто не ранен, госпиталя тут нет) - "инвалиды" - здоровые, крепкие мужчины. Праздник и будни у них одинаковы. Они ничем не заняты. Слышно, будто спекулируют, но лишь по знакомству. Нам ни одной картофелины не продали».

Начинается соглашательство. Ведь что еще остается делать людям, поставленным в такие условия? Или согласится работать на эту власть или умереть … Возможности выехать из страны на этот момент уже нет. Предпринятая ранее со стороны Гиппиус попытка выехать из города через Ригу. – провалилась.

«Еще одного надо записать в синодик. Передался большевикам А. Ф. Кони. Известный всему Петербургу сенатор Кони, писатель и лектор, хромой, 75-летний старец. За пролетку и крупу решил "служить пролетариату". Написал об этом "самому" Луначарскому. Тот бросился читать письмо всюду: "Товарищи, А. Ф. Кони - наш! Вот его письмо". Уже объявлены какие-то лекции Кони - красноармейцам.

Вопрос о продолжении войны и мобилизации производится насильственным методом: офицеров арестуют вместе с семьями, в случае отказа – расстреливают прямо перед семьями:

«Расстреливают офицеров, сидящих с женами вместе, человек 10-11 в день. Выводят на двор, комендант, с папироской в зубах, считает, уводят.

При Ел. этот комендант (коменданты все из последних низов), проходя мимо тут же стоящих, помертвевших жен, шутил: "вот, вы теперь молодая вдовушка! Да не жалейте, ваш муж мерзавец был! В красной армии служить не хотел".

Недавно расстреляли профессора Б. Никольского. Имущество его и великолепную библиотеку конфисковали. Жена его сошла с ума. Остались - дочь 18 лет и сын 17-ти. На днях сына потребовали во "Всевобуч" (всеобщее военное обучение). Он явился. Там ему сразу комиссар с хохотком объявил (шутники эти комиссары!) - "А вы знаете, где тело вашего папашки? Мы его зверькам скормили!"

Зверей Зоологического Сада, еще не подохших, кормят свежими трупами расстрелянных, благо Петропавловская крепость близко, это всем известно. Но родственникам, кажется, не объявляли раньше.

Объявление так подействовало на мальчика, что он четвертый день лежит в бреду. (Имя комиссара я знаю)».

О положении студентов Гиппиус пишет:

«С весны их начали прибирать к рукам. Яростно мобилизуют. Но все-таки кое-кто выкручивается. Университет вообще разрушен, но остатки студентов все-таки нежелательный элемент. Это, хотя и  увы! пассивная, но все-таки оппозиция. Большевики же не терпят вблизи никакой, даже пассивной, даже глухой и немой. И если только могут, что только могут, уничтожают. Непременно уничтожат студентов, останутся только профессора. Студенты все-таки им, большевикам, кажутся коллективной оппозицией, а профессора разъединены, каждый - отдельная оппозиция, и они их преследуют! Отдельно».

Большевистская власть в России - порождение, детище войны. И пока она будет - будет война. Гражданская? Как бы не так! Просто себе война, только двойная еще, и внешняя, и внутренняя. И последняя в самой омерзительной форме террора, т.е. убийства вооруженными - безоружных и беззащитных. Но довольно об этом, довольно! Я слышу выстрелы. Оставляю перо, иду на открытый балкон.

Приходят, кроме того, всякие спекулянты, тип один, обычный, - тип нашего Гржебина: тот же аферизм, нажива на чужой петле. Гржебин даже любопытный индивидуум. Прирожденный паразит и мародер интеллигентской среды. Вечно он околачивался около всяких литературных предприятий, издательств, - к некоторым даже присасывался, но в общем удачи не имел. Иногда промахивался: в книгоиздательстве "Шиповник" раз получил гонорар за художника Сомова, и когда это открылось,  слезно умолял не предавать дело огласке. До войны бедствовал, случалось - занимал по 5 рублей; во время войны уже несколько окрылился, завел свой журналишко, самый патриотический и военный - "Отечество".

Про другие особенности быта:

«Вчера доктор X. утешал И. И., что у них теперь хорошо устроилось, несмотря на недостаток мяса: сердце и печень че­ловеческих трупов пропускают через мясорубку и выделывают пептоны, питательную среду, бульон... для культуры бацилл, например.

В гречневой крупе (достаем иногда на рынке - 300 р. фунт), в каше-размазне - гвозди. Небольшие, но их очень много. При варке няня вчера вынула 12. Изо рта мы их продолжаем вынимать. Я только сейчас, вечером, в трех ложках нашла 2, тоже изо рта уже вынула. Верно, для тяжести прибавляют.

Но для чего в хлеб прибавляют толченое стекло, - не могу угадать. Такой хлеб прислали Злобиным из Москвы, их знакомые, - с оказией.

Читаю рассказ Лескова "Юдоль". Это о голоде в 1840-м году, в средней России. Наше положение очень напоминает положение крепостных в имении Орловской губернии. Так же должны были они умирать на месте, лишенные прав, лишенные и права отлучки. Разница: их "Юдоль" длилась всего 10 месяцев. И еще: дворовым крепостным выдавали помещики на день не 1/8 хлеба, а целых 3 фунта! Три фунта хлеба. Даже как-то не верится».

Но более всего Гиппиус удивляется равнодушию «союзников» и признания их власти:

«Большевики и сами знают, что будут свалены так или иначе, - но когда? В этом вопрос. Для России, и для Европы - это вопрос громадной важности. Я подчеркиваю, для Европы. Быть может, для Европы вопрос времени падения большевиков даже важнее, чем для России. Как это ясно!

Как это англичане терпят? Даже на них не похоже. Они как будто потеряли всякое понятие национальной гордости. Вот: большевики забрали английское посольство, вещи присвоили, сидит там Горький в виде оценщика-старьевщика, записывает "приобретенное"».

И все-таки англичанам верят! Сегодня упорные слухи, что англичане взяли Толбухинский маяк и тралят мины. Как бы не так.

О влиянии ситуации на население:

«Принудительная война, которую ведет наша кучка захватчиков, еще тем противнее обыкновенной, что представляет из себя "дурную бесконечность" и развращает данное поколение в корне, - создает из мужика "вечного" армейца, праздного авантюриста. Кто не воюет, или пока не воюет, торгует (и ворует, конечно). Не работает никто. Воистину "торгово-продажная" республика, - защищаемая одурелыми солдатами - рабами.

Вчера видела на улице, как маленькая, 4-х-летняя девочка колотила рученками упавшую с разрушенного дома старую вывеску. Вместо дома среди досок, балок и кирпича - возвышалась только изразцовая печка. А на валявшейся вывеске были превкусно нарисованы яблоки, варенье, сахар и -булки! Целая гора булок!

Я наклонилась над девочкой.

- За что же ты бьешь такие славные вещи?

- В руки не дается! В руки не дается! с плачем повторяла девочка, продолжая колотить и топтать босыми ножками заколдованное варенье».

Сохраняются какие-то надежды на приход союзных войск, войск Юденича и т.д.:

«Отмечаю (конец августа по нов. стилю), что, несмотря на отсутствие фактов, и даже касающихся севера слухов, - общее настроение в городе -повышенное, атмосфера просветленная. Верхи и низы одинаково, хотя безотчетно, вдруг стали утверждаться на ощущении, что скоро, к октябрю-ноябрю, все будет кончено».

О положении детей:

«Арестовали двух детей, 7 и 8 лет. Мать отправили на работы, отца неизвестно куда, а их, детей, в Гатчинский арестный приют. Эта такая детская тюрьма, со всеми тюремными прелестями, "советские дети не для иностранцев", как мы говорим. Да, уж в этот приют "европейскую делегацию" не пустят (как, впрочем, и ни в какой другой приют: для этого есть один или два "образцовых", т.е. чисто-декорационных).

Тетка арестованных детей (ее еще не арестовали) всюду ездит, хлопочет об освобождении, - напрасно. Была в Гатчине, видала их там. Плачет: голодают, говорит, оборванные, во вшах.

Любопытная это, вообще, штука - "красные дети". Большевики во всю решили их для себя "использовать". Ни на что не налепили столь пышной вывески, как на несчастных совдепских детей. Нет таких громких слов, каких не произносили бы большевики тут, выхваляя себя. Мы-то знаем им цену, и только тихо удивляемся, что есть в "Европах" дураки, которые им верят.

Бесплатное питание! Это матери, едва стоящие на ногах, должны водить детей в "общественные столовые", где дают ребенку тарелку воды, часто недокипяченой, с одиноко плавающим листом чего-то. Это посылаемые в школы "жмыхи", из-за которых дети дерутся, как звереныши.

Всеобщее бесплатное обучение! Приюты! Школы! - Много бы могла я тут рассказать, ибо имею ежедневную, самую детальную, информацию изнутри. Но я ограничусь выводом: это целое поколение русское, погибшее духовно и телесно. Счастье для тех, кто не выживет...»

image-aybtb1-russia-biography

Продолжаются обыски:

«Третий обыск, с Божией помощью! Я уже писала, что если не гаснет вечером электричество -- значит обыски в этом районе. В первую ночь, на 5-ое сентября, была, очевидно, проба. На 6-ое, вечером, у нас сидел И. И., около 12 ча­сов -шум со двора. Пришли! И. И. скорей убежал туда.

Всю ночь ходили по квартирам, всю ночь с ними И. И. (Поразительно, в эту ночь почти все дома громадного района были обысканы. В одну ночь! По всей нашей улице, бесконечно длинной, -- часовые).

Я сидела до 4-х часов ночи. Потом так устала - что легла, черт с ними, встану. На минуту уснула - явились. Войдя в свою рабочую комнату, увидела субъекта, пыхающего махоркой и роющегося в ящиках с моими рукописями. Засунуть пакеты назад не может. Рвет.

- Дайте, я вам помогу, говорю я. И лучше я сама вам все покажу. А то вы у меня все спутаете. Махнул рукой:

-Тут все бумаги...

С ними, на этот раз, "барышня" в белой шляпке, негритянского типа. Она как-то стеснялась. И когда Дмитрий сказал: "открыть вам этот ящик? Видите, это мои черновики...", барышня-сыщица потянула сыщика - рабочего за рукав: "не надо..."

- Да вы чего ищите? Спрашиваю.

Новый жандарм заученным тоном ответил:

- Денег. Антисоветской литературы. Оружия. Вещей они пока не забирали. Говорят, теперь будет другая серия.

Странное чувство стыда, такое жгучее, не за себя, а за этих несчастных новых сыщиков с махоркой, с исканием "денег", беспомощных в своей подлости и презрительно жалких.

26 (13) Октября, вторник. Рука не подымалась писать. И теперь не подымается. Заставляю себя.

Вот две недели неописуемого кошмара. Троцкий дал приказ: "гнать" вперед красноармейцев (так и напечатал "гнать"), а в Петербурге копать окопы и строить баррикады. Все улицы перерыты, главным образом центральные. Караванная, например. Роют обыватели, схваченные силой. Воистину ассирийское рабство! Уж как эти невольники роют - другое дело. Не думаю, чтобы особенно крепки были правительственные баррикады, дойди дело до уличного боя.

Но в него никто не верил. Не могло до него дойти (ведь если бы освободители могли дойти до улиц Петербурга на них уже не было бы ни одного коммуниста!).

Большевики вывели свой крейсер "Севастополь" на Неву и стреляют с него в Лигово и вообще во все стороны наудачу. В частях города, близких к Неве, около площади Исаакия, например, дома дрожали и стекла лопались от этой умной бомбардировки близкого, но невидимого неприятеля.

Впрочем, два дня уже нет стрельбы. Под нашими окнами, у входа в Таврический сад, - окоп, на углу, в саду, - пушка.

О том, что мы едим и сколько это стоит - не пишу. Ложь, которая нас окружает... тоже не пишу.

Наступление Юденича (что это было на самом деле, как и почему - мы не знаем) для нас завершилось следующим: буквально "погнанные" вперед красноармейцы покатились за уходящими белыми и даже, раскатившись, заняли Гдов, который не могли занять летом.

Армия Юденича совсем куда-то пропала, словно иголка. Что с ней случилось, зачем она вдруг стала уходить от Петербурга (от самого города! Разъезды белых были даже на Забалканском проспекте!), когда большевики из себя вышли от страха, когда их автомобили ночами пыхтели, готовые для бегства (один из них, очень важный, пыхтел и сверкал под окнами моей столовой, у нас во дворе его гараж) - не знаем, не можем понять! Но факт на лицо: они ушли.

В коридоре прямо мороз. К 1 декабря совсем не будет электричества, (теперь мы во мраке полдня). Закроют школы. И богадельни. Стариков куда? Топить ими, верно. О том, чем мы питаемся со времени наступления, не пишу, не стоит, скучно.

Просто почти ничего совсем нет. Есть еще кое-что (даже дрова) у Гржебина, primo-speculanto нашего дома. А мелкую нашу сошку расстреляли: знаменитого Гессериха, что сначала жил у Гржебина, потом прятался, как дезертир, а потом приходил с обыском, как член Чрезвычайки. Да кажется и Алябьева тоже.

Мы большею частью сидим при крошечных ночниках, ибо керосин последний. Дмитрию зажигается на полчаса лампа - лежит в шубе на своем диванчике, читает о Вавилоне и Египте. Я пишу это, наклонившись к ночнику, едва вижу свои кривые строчки.

Россией сейчас распоряжается ничтожная кучка людей, к которой вся остальная часть населения, в громадном большинстве, относится отрицательно и даже враждебно.

88624a3d5a63fb227cd5464c8daa2060

Получается истинная картина чужеземного завоевания. Латышские, башкирские и китайские полки (самые надежные) дорисовывают эту картину. Из латышей и монголов составлена личная охрана большевиков: китайцы расстреливают арестованных, захваченных. (Чуть не написала "осужденных", но осужденных нет, ибо нет суда над захваченными. Их просто так расстреливают). Китайские же полки или башкирские идут в тылу посланных в наступление красноармейцев, чтобы когда они побегут (а они бегут!), встретить их пулеметным огнем и заставить повернуть. Чем не монгольское иго?

Большевики ликуют. Победы - и вдали мир с покоренной Антантой. Все думаю, думаю над одним вопросом, но решить его не могу. А вопрос такой: правительство Англии, что оно, - бесчестно или безмозгло? Оно непременно или то, или другое, тут сомнений нет.

Коробка спичек - 75 рублей. Дрова - 30 тысяч. Масло - 3 тысячи фунт. Одна свеча 400-500 р. Сахару нет уже ни за какие тысячи (равно и керосина).

На Николаевской улице вчера оказалась редкость: павшая лошадь. Люди, конечно, бросились к ней. Один из публики, наиболее энергичный, устроил очередь. И последним достались уже кишки только».

0VladimirovIA_12

Суммирую все выше изложенное цитатой об отношению народонаселения к большевикам в целом:

«Я веду вот к чему. Я хочу в грубых чертах определить, как разделяется сейчас все население России вообще по отно­шению к "советской" власти. Последние годы много дали нам; много видели мы со всех сторон, и я думаю, что не очень ошибусь в моей сводке. Делаю ее но главным линиям и совер­шенно объективно. Они относятся ко второй половине 19 года; вряд ли могло в ней потом что-либо измениться корен­ным образом.

1) Собственно народ, низы, крестьяне, в деревнях и в красной армии, главная русская толща в подавляющем большинстве - нейтралы. По природе русский крестьянин - ярый частный собственник, по воспитанию (века длилось это воспитание!) - раб. Он хитер, но послушен, внешне, всякой силе, если почувствует, что это действительно грубая сила. Он будет молчать и ждать без конца, норовя за уголком устроиться по-своему, но лишь за уголком, у себя в уголке.

Он еще весьма узко понимает и пространство, и время. Ему довольно безразличен "коммунизм", пока не коснулся его самого, пока это вообще какое-то "начальство". Если при этом начальстве можно забрать землю, разогнать помещиков и поспекулировать в городе - тем лучше. Но едва коммунистические лапы тянутся к деревне, - мужик ершится. Упрямство у него такое же бесконечное, как и терпение. Землю, захваченное добро он считает своими, никакие речи никаких "товарищей" не разбудят его. Он не хочет работать "на чужих ребят", и когда большевики стали посылать отряды, чтобы реквизировать "излишки" - эти излишки исчезли, а где не были припрятаны - там мужики встретили реквизиторов с винтовками и даже с пулеметами.

Вскоре мужик сообразил, что спокойнее вырабатывать хлеба лишь столько, сколько надо для себя, его уж и защищать. И половина полей просто начала пустовать. Нахватанные керенки все зарываются да зарываются в кубышки; и вот, мужик начинает хмуриться: да скоро ли время, чтобы свободно попользоваться накопленным богатством? Он ни минуты не сомневается, что "они" (большевики) кончаются; но когда? Пора бы... И "коммунист" - уже ругательное слово в деревне.

Воевать мужик так же не хочет, как не хотел при царе; и так же покоряется принудительному набору, как покорялся при царе.. Кроме того, в деревне, особенно зимой, и делать нечего, и хлеб на счету; в красной же армии обещают паек, одевку, обувку; да и веселее там молодому парню, уже привыкшему лодырничать. На фронт - не всех же на фронт. Посланные на фронт покоряются, пока над ними зоркие очи комиссаров; но бегут кучами при малейшей возможности. Панике поддаются с легкостью удивляющей, и тогда бегут слепо, не взирая ни на что. Веснами, едва пригреет солнышко, и можно в деревню, - бегут неудержимо и без паники: просто текут назад, прячась по лесам, органически превращаясь в "зеленых".

Большевики отлично все это знают. Прекрасно понимают своих подданных, свою армию, - учитывают все. Но они так же прекрасно учитывают, что их враги,  европейцы ли, собственные ли белые генералы, ничего не понимают и ничего не знают. На этой слепоте, я полагаю, они и строят все свои главные надежды.

1eY500qKYFGl_1422125_XL

2) Рабочие? Пролетариат? Но собственно пролетариата в России почти не было и раньше, говорить же о нем сейчас, когда девять десятых фабрик закрылись, просто смешно. Российские рабочие - те же крестьяне, и с закрытием заводов они расплылись - в деревню, в красную армию. За оставшимися в городах, на работающих фабриках, большевики следят особенно зорко, обращаются с ними и осторожно и беспощадно.

Периодически повторяются вспышки террора именно рабочего. И это понятно, ибо громадное большинство оставшихся рабочих уже почти не нейтрально, оно враждебно большевикам. Большевикам не по себе от этой, глухой пока, враждебности, и они ведут себя тут очень нервно: то заискивают, то неистовствуют. На официальных митингах все бродят какие-то искры, и порою, достаточно одному взглянуть исподлобья, проворчать: "надоело уже все это...", чтобы заволновалось собрание, чтобы занадрывались одни ораторы, чтобы побежали другие черным ходом к своим автомобилям. Слишком понятна эта неудержимо растущая враждебность к большевикам в средней массе рабочих: беспросветный голод, несмотря на увеличение ставок ("чего на эти ленинки купишь? Тыща тоже называется! Куча..." следует непечатное слово), беззаконие, расхищение, царящие на фабриках, разрушение производительного дела в корне и, на­конец, неслыханное количество безработных - все это слишком достаточные причины рабочего озлобления.

Пассивного, как у большинства русских людей, и особенно бессильного, потому что "власти" особенно заботятся о разъединении рабочих. Запрещены всякие организации, всякие сходки, сборища, митинги, кроме официально назначаемых. Сколько юрких сыщиков шныряет по фабрикам. Русские рабочие очутились в таких ежовых рукавицах, какие им не снились при царе. Вывеска, уверения, что их же рукавицы, "рабочее" же правительство - на них более не действуют и никого не обманывают.

3) Городское обывательское население, полуинтеллигенты, интеллигенты-чиновники, а также верхи и полуверхи красной армии, ее командный состав - об этом слое уже было упомянуто. Взятый en gros - он в подавляющем большинстве непримирим по отношению к "советской власти". Нейтралов сравнительно немного, да и нейтралами они могут быть названы лишь в той мере, в какой было названо нейтральным крестьянство. Под тончайшей пленкой - и у них, у нейтралов, лежит самая определенная враждебность к данной власти, трусливая ненависть или презрение. С каким злорадством накидывается обывательщина, верхняя и нижняя, на всякую неудачу большевиков, с какой жадностью ловит слухи о их близком падении. Не раз и не два мне собственными ушами приходилось слышать, как ждут освободителей: "хоть сам черт, хоть дьявол, - только бы пришли! И чего они там, союзники эти самые! Часок только и пострелять с моря, и готово дело! Уж мы бы тут здешней нашей сволочи удрать не дали, нет! Уж мы бы с ней тогда сами расправились!" Но этого "часочка стрельбы" настоящей не было, и разочарованные жители Петербурга после взрыва надежды молчаливо злобными взглядами провожают автомобиль. (Автомобиль -- это, значит, едут большевики.  Автомобилей других нет)».

Все ждут только одного: падения большевизма. Зинаида Петровна Гиппиус, таки выехавшая из этого ада под предлогом чтения лекций красноармейцем Польши, пишет в 1921 году уже в иммиграции в Париже, что, безусловно, этот режим падет в течение 2-3 лет. Однако, как мы знаем, он существовал и в некотором роде продолжает свое посмертное существование до настоящего времени. До настоящего момента торжествуют все те же персонажи: старьевщики-перекупщики, соглашатели, придворные певцы и писатели, умные политагитаторы, не думающие ни о стране ни о результатах своих действий. Им бы только «задержаться подольше» в «осажденном городе», распределить продовольственные пайки так, чтобы не дошло до голодных бунтов, найти себе последователей среди самых беспринципных и слабых. Создать видимость, загнать людей в армию, не считаясь ни с жертвами ни с ценой своих военных поражений. Пассивное же сопротивление народа перешло из реального в подсознательное бездействие, «стокгольмский синдром», пьянство и безумие. История продолжает ходить кругами, будем ожидать как и когда развернется следующий акт этой трагедии. И будем надеяться, что некоторые уроки будут выучены и страна не дождется наступления анархии ни сейчас, ни в ближайшие годы.

 

Анна Соколова

European Russians

Leave a Reply

Close