Революция и гражданская война глазами очевидцев. Мемуарные хроники событий. Часть II

Революция и гражданская война глазами очевидцев.  Мемуарные хроники событий. Часть II

Революция и гражданская война глазами очевидцев. Мемуарные хроники событий. Часть II

Временное правительство

 

Далее, события будут преподнесены по материалам мемуаров В.Д. Набокова. Начинает он свое повествование с событий февраля 1917 года, когда он оказался в составе временного правительства, и повествует о том, что видит и слышит вокруг. Вначале, по его словам, было некое замешательство и брожение – принимались решения о статусе царя (отречении ли в пользу брата с регентством или же полным прекращением монархии). Интересно, что на этом моменте была возможность вывезти семью Николая в Англию, и якобы царское семейство уже даже выехало в том направлении. Принимается решение не выпускать царя.  Керенский получает отречение Николая, съездив в Царское село. Согласно имевшейся у В. Д. Набокова информации, попасть туда, в связи с забастовкой рабочих, ему было нелегко. Добирался в общем вагоне, заручившись помощью знакомых красноармейцев, состав беспрестанно останавливался.  


Несмотря на усиливающуюся анархию, поведение временного правительства с самого начала кажется «оторванным от реальности». Вместо того, чтобы централизовать власть, осуществить меры, поддерживающий порядок на местах, принимается решение вначале «разрушить старое».

Nabokov_vd

«Одним из первых актов временного правительства была знаменитая телеграмма кн. Львова от 5 марта, отправленная циркулярно всем председателям губернских земских управ: "Придавая самое серьезное значение в целях устроения порядка внутри страны и для успеха обороны государства обеспечению безостановочной деятельности всех правительственных и общественных учреждений, временное правительство признало необходимым устранить губернатора и вице-губернатора от исполнения обязанностей", причем управление губернией временно возлагалось на председателя губернской управы в качестве губернского комиссара Временного правительства.  Согласно наблюдений В. Д. Набокова, данные лица, ничем не отличались от чиновников более высокого ранга, как правило, более-менее нейтральных. Следующим актом временное правительство приняло решение о роспуске жандармерии. Что, в свою очередь, приводит к невозможности поддерживать порядок на местах, с одной стороны. С другой же, лишенные должности жандармы вместе с криминальными элементами вливаются в ряды большевиков.

«То обстоятельство, что министерство внутренних дел - другими словами, все управление, вся полиция - осталось совершенно неорганизованным, сыграло очень большую роль в общем процессе разложения России. В первое время была какая-то странная вера, что все как-то само собою образуется и пойдет правильным, организованным путем. Подобно тому, как идеализировали революцию ("великая", "бескровная"), идеализировали и население. Имели, например, наивность думать, что огромная столица, со своими подонками, со всегда готовыми к выступлению порочными и преступными элементами, может существовать без полиции или же с такими безобразными и нелепыми суррогатами, как импровизированная, щедро оплачиваемая милиция, в которую записывались профессиональные воры и беглые арестанты. Всероссийский поход против городовых и жандармов очень быстро привел к своему естественному последствию. Аппарат, хоть кое-как, хоть слабо, но все же работавший, был разбит вдребезги. И постепенно в Петербурге и Москве начала развиваться анархия. Рост ее сразу страшно увеличился после большевистского переворота. Но сам переворот стал возможным и таким удобоисполнимым только потому, что исчезло сознание существования власти, готовой решительно отстаивать и охранять гражданский порядок».

07-20-miting-marsovo-pole

Данные идеи очень напоминают некоторые аспекты современных либеральных учений, согласно которым необходимо «убрать плохую власть», и все наладится как-то само. Упор на сознательность народа, который «самоорганизуется на основании благих помыслов», создаст «частную полицию», «построит рыночную экономику», «интегрирует необразованные национальные элементы» весьма опасен. Он проистекает из отрыва от реального положения вещей, незнания народа как такового и ведет к разгулу бандитизма. Как вообщем-то и произошло в 1917 году.

Следующий просчет заключался вот в чем: в составе бывшей государственной думы, а также на местах прошло сокращение достаточно большого количества работников, как среднего, так и высшего звена. Временное правительство принимает решение о выплате каждому сокращенному либо пенсии, либо единовременной выплаты за выслугу лет. Данный факт поднимается на штыки большевиками.

"Временное Правительство дает многотысячные пенсии, расточая народные деньги на слуг старого царского режима". Социалистические газеты вторили этим обвинениям. Особенно памятны подленькие статейки г. Гойхбарта (к сожалению, одного из сотрудников "Права") в "Новой Жизни". Весь этот шум произвел на Временное Правительство большое впечатление. И когда, наконец, пришлось поставить во всем объёме вопрос о членах Гос. Совета (так, как в связи с этим печать и митинги завопили по поводу того, что члены Гос. Совета продолжают получать содержание), Правительство потратило целых два заседания на обсуждение его - и не могло придти ни к какому определенному решению. Некоторые из членов Государственного Совета, соответственно их собственному желанию были назначены в Сенат (и получили, стало быть, сенаторские оклады).

Еще один момент, свидетельствующий о связи старой власти с новой. Сразу после совершения революции вместо правильных и адекватных действий происходит «междусобойчик», передел денег, постоянное перераспределение институтов, отсутствие жесткой центральной линии усиливает слабость вновь созданной власти.

Тем временем, поступает прошение о въезде в страну Ленина. Была возможность не впустить его в страну!:

«Керенский заявил по обыкновению, истерически похохатывая: "А вот погодите, сам Ленин едет... Вот когда начнется по-настоящему!" По этому поводу произошел краткий обмен мнениями между министрами. Уже было известно, что Ленин и его друзья собираются прибегнуть к услугам Германии для того, чтобы пробраться из Швейцарии в Россию. Было также известно, что Германия как будто идет этому на встречу, хорошо учитывая результаты. Если не ошибаюсь, Милюков (да, именно он!) заметил: "Господа, неужели мы их впустим при таких условиях?" Но на это довольно единодушно отвечали, что формальных оснований воспрепятствовать въезду Ленина не имеется, что, наоборот, Ленин имеет право вернуться, так как он амнистирован,  что способ, к которому он прибегает для совершения путешествия, не является формально преступным. К этому прибавляли, уже с точки зрения политической целесообразности подходя к вопросу, что самый факт обращения к услугам Германии в такой мере подорвет авторитет Ленина, что его не придется бояться. В общем, все смотрели довольно поверхностью на опасности, связанные с приездом вождя большевизма. Этим был дан основной тон. Связанное своими провозглашениями свобод, само беспрерывно митингуя,  Вр. Правительство не считало возможным противодействовать, хотя бы, самой необузданной и разрушительной пропаганде, устной и в печати».

Lenin_in_Stockholm_1917

После этого развивается активная большевистская пропаганда. Набоков пишет: «Думали, что уже сам по себе факт "импорта" Ленина и Ко германцами должен будет абсолютно дискредитировать их в глазах общественного мнения и воспрепятствовать какому бы то ни было успеху их проповеди. И, действительно, на разных митингах эта тема о "запломбированном вагоне" всегда имела большой успех. Но это не помешало развитию путем "Правды", "Окопной Правды" и ряда других анархических листков самой бешеной и самой разрушительной пропаганды. Временное правительство было связано своими декларациями о свободе слова, всей своей идеологией. Оно смотрело на газетную пропаганду совершенно пассивно. Отчасти в этой пассивности сказывалось тоже сознание своего бессилия, которое помешало Временному правительству принять решительные меры против таких явлений прямо уголовного характера, как захват особняка Кшесинской и устройства из него цитадели и публичной кафедры самого разнузданного большевизма. Теперь, конечно, легко упрекать Временное правительство за эту пассивность. Но если перенестись мысленно в ту эпоху и вызвать в себе вновь то настроение, которое тогда было преобладающим, то станет ясным, что иначе правительство не могло действовать, не рискуя остаться в полном одиночестве. Кто бы его поддержал? Петербургский гарнизон не был в его руках. "Буржуазные" классы, неорганизованные, не боевые, были бы, конечно, на его стороне, но ограничились бы платоническим сочувствием. А между тем здесь недостаточно было такого сочувствия, хотя бы и со стороны очень многочисленных групп населения».

Большевизм начинает свой путь своим любимым способом: при помощи оголтелой пропаганды, вранья с вовлечением самых необразованных широких масс, выбивая у временного правительства (которое пытается базироваться на демократических и законных основаниях), из-под ног почву.

В результате длительной и тяжелой работы происходит созыв Учредительного собрания.

Набоков пишет: «Теперь опыт с Учредительным собранием проделан. Вероятно, сами большевики в октябре еще не представляли, что уже в начале января, два месяца спустя после переворота, удастся так легко разделаться с этим собранием. Как известно, одно из обвинений, предъявленных ими Временному правительству, заключалось в том, что Временное правительство затягивало выборы... А когда для них Учредительное собрание оказалось неподходящим, они без колебаний его разогнали. Если бы Временное правительство чувствовало подлинную, реальную силу, оно могло сразу объявить, что созыв Учредительного собрания произойдет по окончании войны, -- и это, конечно, по существу было бы единственно правильным решением вопроса, после того как отказ Михаила Александровича сделал необходимым постановку вопроса о форме правления. Но Временное правительство не чувствовало реальной силы. Ибо с первых же дней его существования началась та борьба, в которой на одной стороне стояли все благоразумные и умеренные, но, увы! - робкие, неорганизованные, привыкшие лишь повиноваться, неспособные властвовать элементы общества, а на другой - организованное rascality {мошенничество (англ.).} со своими тупыми, фанатическими, а порою бесчестными вожаками».

Параллельно с многими другими событиями, набирает свою силу большевистская пропаганда. Керенский отказывается видеть это и принимать меры. Существует совет рабочих депутатов, своеобразное двоевластие.

Набоков пишет: «Как больно, как тягостно сейчас вспоминать об этих депутациях. Сколько выслушано было нами заявлений о готовности поддержать всеми силами "народное Временное правительство", дружно отстаивать свободу и неприкосновенность родины, не слушать смутьянов, не поддаваться на происки врагов! Какие горячие, часто восторженные речи! Правда, лица солдат по большей части выражали в лучшем случае какую-то растерянную тупость; правда, в словах офицеров не чувствовалось ни уверенности, ни властности, и часто резала революционная фраза, гибельная по своему духу. Правда, казалась непонятной и неправдоподобной эта внезапная революционная сознательность, и шевелился в душе вопрос: не есть ли это просто голос бунтарства, не сказывается ли здесь элементарный протест против всякой дисциплины, всякого подчинения? Главной, темой речей был почти неизменно вопрос об отношениях между Временным правительством и Советом рабочих депутатов. Часто говорилось, что армия смущена и недоумевает под впечатлением какого-то двоевластия, что ей нужна единая власть. В ответ на это из уст представителей правительства слышались довольно-таки елейные заявления о том, что никакого двоевластия нет, что между ним, Временным правительством, и Советом рабочих депутатов полное единение, взаимное доверие, наилучшие отношения. Говорилось и на тему о войне, но здесь как-то меньше всего чувствовалось уверенности.

Затем, как я уже, кажется, отмечал, неоднократно возникали во Вр. Правительстве разговоры по поводу безобразий, творившихся с домом Кшесинской, частной собственностью, захваченной явно насильственным способом и ежедневно подвергавшемся порче и разрушению. Но дальше разговоров дело не шло. Когда поверенный Кшесинской возбудил у мирового судьи иск о выселении организации, произвольно завладевших особняком, Керенский с удовольствием указывал, что вот наконец вступили на правильный путь. Но когда его спросили, каким же образом будет приведено в исполнение решение мирового судьи, он ответил, что это его не касается, что это  дело администрации, исполнительной власти, Министерства внутренних дел,  каковое министерство в то время находилось в нетях. Как известно, в конце концов удалось выселить большевиков, но дело уже было сделано,  они вполне и до конца использовали свою площадную трибуну».

После созыва Учредительного собрания Керенский не видит и не принимает во внимание возможность большевистского переворота.

«Те, кто были на так называемом Государственном совещании в Большом московском театре, в августе 1917 г., конечно, не забыли выступлений Керенского, первого, которым началось совещание, и последнего, которым оно закончилось. На тех, кто здесь видел или слышал его впервые, он произвел удручающее и отталкивающее впечатление. То, что он говорил, не было спокойной и веской речью государственного человека, а сплошным истерическим воплем психопата, обуянного манией величия. Чувствовалось напряженное, доведенное до последней степени желание произвести впечатление, импонировать. Во второй заключительной речи он, по-видимому, совершенно потерял самообладание и наговорил такой чепухи, которую пришлось тщательно вытравлять из стенограммы. До самого конца он совершенно не отдавал себе отчета в положении. За четыре-пять дней до октябрьского большевистского восстания, в одно из наших свиданий в Зимнем дворце, я его прямо спросил, как он относится к возможности большевистского выступления, о котором тогда все говорили. "Я был бы готов отслужить молебен, чтобы такое выступление произошло", ответил он мне. "А уверены ли вы, что сможете с ним справиться?" "У меня больше сил, чем нужно. Они будут раздавлены окончательно".

Далее события развиваются в следующем ключе:

«Накануне большевистского восстания, как известно, Керенский появился в Совете республики, сообщил о раскрытом заговоре и просил поддержки и полномочий. Случайно меня не было в это время в Мариинском дворце, я вернулся немного спустя и застал картину полной растерянности. Происходил обычный тягостный и в данных условиях особенно поражавший своим ничтожеством и ненужностью процесс - отыскивания таких компромиссных формул, которые могли бы быть поддержаны каким ни на есть большинством. К.-д. в конце концов своей формулы не предложили, решив примкнуть к формуле народных социалистов и кооперативов, но эти последние голосовали далеко не дружно, и в результате, после проверки голосования путем выхода в двери, большинства не составилось. В наиболее решительный момент Совет республики оказался несостоятельным, он не дал правительству нравственной поддержки, напротив того, он нанес ему моральный удар, обнаружив его изолированность. Я не решусь сказать, что иное голосование предотвратило бы на сколько-нибудь долгий срок течение событий и помешало бы большевикам, но результат этого печального и постыдного дня не мог не поднять их духа, не окрылить их надеждой, не придать им решимости. И с другой стороны в этот день с особенной яркостью выказались отрицательные черты нашей "революционной демократии", ее близорукая тупость, фанатизм слов и формул, отсутствие государственного чутья. Никакое разумное, сильное, настоящее правительство с такими элементами работать бы не могло. Мы разошлись, крайне подавленные.

59287441

На другой день, часу в десятом утра, когда я еще был в своей уборной, ко мне постучала прислуга и сказала, что меня хотят видеть два офицера. Я велел просить их в кабинет и через несколько минут вышел к ним. Офицеры эти (один, сколько помнится, штабс-капитан, другой - поручик) были мне незнакомы. Они казались крайне взволнованными. Назвав себя и свою должность, старший из них сказал: "Вы, вероятно, уже в курсе событий и знаете, что началось восстание; почта, телеграф, телефон, арсенал, вокзалы захвачены, все главные пункты в руках большевиков, войска переходят на их сторону, сопротивления никакого, дело Вр. Правительства проиграно. Наша задача спасти Керенского, увезти его поскорее на автомобиле, на встречу тем оставшимся верными Вр. Правительству войсками, которые двигаются к Луге. Все наши моторы захвачены или испорчены. Мы приехали просить вас, не можете ли вы либо сами дать два закрытых автомобиля, либо указать нам, к кому мы бы могли обратиться за этими автомобилями. Сейчас каждая минута дорога". Я был до такой степени поражен этими словами, что в первую минуту подумал, нет ли тут мошеннического покушения с целью получить мотор и увезти его. Я спросил, где же находится Керенский? Офицер ответил мне, что он в штабе округа, в кабинете Полковникова. Я предложил еще два-три вопроса, а затем должен был объяснить офицерам, что у меня самого имеется только один старенький ландолэ Бенца, для городской езды, малосильный и потрепанный, - абсолютно не соответствующий предполагаемой цели, - а другие какие-либо машины я затрудняюсь указать, так как после всех реквизиций - до и после переворота - у меня нет знакомых, которые обладали бы такими машинами. Таким образом, я никакой пользы принести не могу. Офицеры тотчас же ушли, сказав, что они отправятся искать в других местах. Проводив их, я предупредил жену о происходящих событиях и немного погодя вышел из дому и пошел и Мариинский дворец, где каждое утро, в одиннадцатом часу, собирался президиум Совета республики. Там уже было довольно много народу. Преобладало растерянное, взволнованное, беспомощное настроение. Фракция с.-р. отсутствовала совершенно, с.-д. также было немного. Авксентьев не знал, что делать. Членов было слишком мало, чтобы начать заседание, а главное отсутствовала вся его фракция. После довольно долгого ожидания, собравшиеся члены Совета стали проявлять нетерпение и начали требовать, чтобы либо было открыто заседание, либо было заявлено, что оно не состоится. Тогда Авиксентьев собрал сениорен-конвент, чтобы решить, что делать. В это время пристав Совета сообщил, что сейчас Керенский проехал через площадь, направляясь к Вознесенскому проспекту в открытом (sic!) автомобиле, с двумя адъютантами, имея позади себя второй закрытый мотор. О том, где прочие члены Вр. Правительства и что они делают, никто ничего не знал... Собрался сениорен-конвент. Очень короткое время спустя, после открытия заседания, Е. Д. Кускова (не входившая в состав сениорен-конвента) попросила разрешения войти, и сообщила, что прибыл отряд солдат, с офицером во главе, что все выходы на площадь заняты, и что офицер желает видеть председателя. В ответ было заявлено, что председатель занят, что происходит заседание совета старшин, и что, когда оно кончится, можно будет переговорить с председателем. Через некоторое время Е. Д. Кускова вновь вошла в комнату и передала, что начальник отряда предлагает всем собравшимся и всем членам совета немедленно покинуть Мариинский дворец, иначе будут приняты решительные меры, вплоть до стрельбы. Впечатление получилось ошеломляющее. Никто, по-видимому, не соблазнялся перспективой лечь костьми во славу Совета российской республики, и не было никакого повода вспоминать знаменитые исторические прецеденты, так как Совет республики был учреждением совершенно случайным, выдуманным ad hoc, ни в каком отношении не подходящим под понятие народного представительства. Идейной почвы для защиты его во что бы то ни стало совершенно не было. С полной ясностью ощущалось, что дело Совета тесно связано с положением Вр. Правительства. В ответ на поставленный ультиматум была наскоро составлена трафаретная формула о примененном к Совету насилии и о том, что при первой возможности он будет созвав вновь. Кажется, кто-то предложил собрать всех наличных членов Совета в зале общего собрания, но это предложение не было принято, так как количество членов быстро таяло и никакой внушительной демонстрации нельзя было ожидать. Когда мы вышли в аванзал, непосредственно примыкающий к залу общего собрания, оказалось, что вся лестница и первая передняя наверху сплошь заняты вооруженными солдатами и матросами. Они стояли двумя шеренгами, с обеих сторон лестницы. Обычные бессмысленные, тупые, злобные физиономии. Я думаю ни один из них не мог бы объяснить, зачем он здесь, кто его послал и кого он имеет перед собою. Я шел с Милюковым, мне хотелось убедиться в том, что он беспрепятственно вышел из дворца. В большой прихожей внизу было большое скопление солдат и матросов, стоявших также шеренгами до дверей. Подъезд был занят снаружи, выпускал из подъезда морской офицер. Каждый выходящий предъявлял свой именной билет. Думая, что это делается с целью выяснения личностей и выполнения заранее данных указаний, я был совершенно убежден, что Милюков и я сам будем арестованы. Мы шли к дверям гуськом, я впереди его. Как раз перед тем, как мне выходить из дверей, на подъезде произошла какая-то заминка, движение остановилось. Прошли две-три томительные минуты. Как и во все подобные минуты, мною в жизни пережитые, я ощущал только большой подъем нервов, ничего более. Нас выпустили. Мне показалось, что, взглянув на билет Милюкова, офицер заколебался, но во всяком случае это продолжалось только одну секунду, и мы с ним вдвоем очутились на площади. Я его позвал к себе позавтракать, но он сказал мне, что предпочитает отправиться домой, и мы расстались, пожав друг другу руку. Вновь мы с ним встретились уже только в 1918 году, 10/23 июня, в Киеве, после кошмарных 7 1/2 месяцев.

О выборах Набоков пишет следующее:

«В связи с начавшейся избирательной кампанией, недели через две после переворота, Всероссийская Комиссия по выборам решила собраться в полном составе, вместе с канцелярией, в Мариинском дворце, откуда внутренняя и внешняя большевистская охрана в то время была уже уведена, чтобы обсудить вопрос о том, возобновить ли ей свою деятельность, или нет. Помимо политических сочинений, вопрос этот вызывал и серьезные юридические сомнения. При тех условиях, при которых должна была протекать избирательная кампания и предстояло совершиться выборам, несомненно предвиделось, что целый ряд требований избирательного закона (касающихся сроков, составов комиссий и т. п.) не могли быть соблюдены. Во всех этих случаях, представлявшихся и раньше, до переворота, Всероссийская Комиссия вносила соответствующее представление Вр. Правительству, с проектом постановления, допускавшим (в законодательном порядке) отступление для отдельного случая от общего требования закона. Большевистский переворот устранял возможность этого пути, так как Вр. Правительство фактически было свергнуто, а, вновь образовавшуюся советскую власть Всероссийская Комиссия не могла признать. Таким образом, во всех тех случаях, когда, например, оказывалось фактически невозможным соблюсти требуемые законом сроки, или образовать избирательную комиссию в составе, требуемом по закону, получалось безвыходное положение.

1

В первые дни казалось, что вопрос о возможности какой бы то ни было избирательной кампании, связанной с Учредительным Собранием, решается сам собою отрицательно. Помнится, я сам высказывался в этом смысле и в Центр. Комитете, и во Всероссийской Комиссии по выборам. Последняя решила временно прекратить свои занятия, и действительно не собиралась в течение двух (приблизительно) недель. Все ожидали, что большевики начнут кампанию против Учредительного Собрания. Они оказались хитрее. Как известно, в своем первом манифесте они поставили Вр. Правительству в вину, что оно медлило созывом Учредит. Собрания, и в течение первого месяца после переворота они афишировали свои стремления к этому созыву. И только почувствовав свои силы, или, правильно говоря, убедившись в бессилии противников, они сперва осторожно, а потом откровенно и грубо открыли свой поход. Избирательной кампании в Петербурге они в течение Ноября не препятствовали. Первый митинг, организованный нашей партией, был назначен, если не ошибаюсь, на воскресенье, 5 ноября. Должен был выступать А. И. Шингарев. Мы ожидали большевистских демонстраций, обструкции и т. и. Ничего этого не произошло. Как обыкновенно бывает, митинг привлек исключительно кадетскую или сочувствующую к.д. публику, к тому же он происходил в Тенишевском училище, в Литейном районе,  этой цитадели кадетства, и прошел он, как передавали, с большим подъемом. После того была целая серия митингов в Петербурге и окрестностях. Я выступал в Тенишевском училище, в зале Калашниковской биржи, в гимназии на Казанской, в Луге и Петергофе. Кроме того, по особым приглашениям, в зале Главного штаба (для чинов его) и в обществе "Саламандра" (для служащих). Возможно, что были и другие выступления, которых я сейчас не припомню. Представители других (социалистических) партий на этих митингах почти не выступали, большевики отсутствовали совершенно. Настроение публики в общем было тревожное и угрюмое...»

«Я открыл заседание комиссии и после непродолжительных дебатов мы приняли решение  возобновить деятельность комиссии, совершенно игнорировать большевистское правительство и в случае возникновения таких вопросов, которые требовали бы разрешение в законодательном порядке, предоставить местным органам выпутываться из затруднения, отнюдь, однако, не санкционируя отступлений от закона. При этом предполагалось, что Учредительное Собрание, при проверке полномочий своих членов, будет считаться с создавшимся безвыходным положением и признает несущественными те отступления (в отношении, главным образом, сроков и состава комиссии), которые будут допущены местными организациями. На другой день я позвонил утром к Бонч-Бруевичу и передал ему следующее: "Прежде всего, мне поручено вам сообщить, что Всероссийская Комиссия постановила безусловно игнорировать Совет народных комиссаров, не признавать его законной властью и ни в каких отношение с ним не вступать. Этим собственно кончается официальная часть вашей с вами беседы. Частным образом, согласно данному Вам мною обещанию, могу сообщить Вам, что комиссия постановила возобновить свои занятия, и тотчас же к ним приступила". Бонч-Бруевич горячо меня благодарил...»

Броневик_Лейтенант_Шмидт._Петроград,_25_окт._1917

Далее поступило распоряжение об аресте комиссии, возглавляемой Набоковым. Через три дня заключения в Смольном дворце, они были выпущены на свободу.

Воспользовавшись данным случаем: «В тот же день, под влиянием настойчивых советов близких мне лиц, я решил уехать в Крым, где семья моя находилась уже с половины ноября, воспользовавшись гостеприимством графини С. В. Паниной. По невероятной случайности, мне удалось без труда получить в конторе спальных вагонов билет I класса и место до Симферополя. Не возвращаясь домой и отдав по телефону все нужные распоряжения, я вечером выехал, взяв только самые необходимые вещи».

Окончание следует...

Анна Соколова

European Russians

Leave a Reply

Close